Мерцающая улыбка Казановы. Заметки ироничной дамы — казанова, секс, интим, любовник, любовь,

Секреты Казановы

Если вы хорошо и правильно провели первый подготовительный этап — любовные игры, то любая нормальная женщина сейчас же захочет приступить к половому сношению, т. к. она уже достаточно возбуждена. Женщина без груза предрассудков сама начнет посылать вам ясные, вполне понятные сигналы: невольно бедра начнут делать толкательные движения, и она станет почти совсем мокрой от собственной смазки.

Вот тут-то и пролегает линия раздела между «мальчиками» и настоящими любовниками! Настоящий мастер любовного дела никогда не набросится на женщину, как только она этого попросит. Оттягивать половой акт — это самое виртуозное искусство, которым может владеть мужчина. Здесь, конечно, не имеется в виду, что он должен сесть перед телевизором и перестать обращать внимание на женщину. Нет! Он должен просто несколько убавить напор своих ласк.

Цель настоящего любовника — разжечь женщину до кипения, потом дать ей немного остыть. Если сделать это 2-3 раза, то она обезумеет от желания, а вы заработаете себе славу настоящего Казановы. Это проделывается для того, чтобы как можно лучше подготовить оргазм и получить наивысшее наслаждение.

Поэтому, дразните и дразните женщину. Если вы сами разгорячитесь не меньше ее, попробуйте немного остыть (вспомните 10 имен великих композиторов или философов). И только тогда, когда вы будете уверены в себе, тогда начинайте.

Если вы почему-то еще не подложили партнерше подушку под ягодицы — сделайте это немедленно. Ведь поднять ее бедра нужно для того чтобы клитор стал более доступен для самых сладких и столь необходимых для раздражения трений. После того, как все необходимые приготовления сделаны, вы можете приступать к половому акту. Теперь ваша основная задача — поддерживать своим телом самый тесный контакт с клитором. Если вы пользуетесь «дедовской позицией» (мужчина вверху), вам следует находиться на женщине как можно выше, чтобы корень полового члена находился в тесном контакте с верхней стороной вульвы. При этом вы не сможете проникать во влагалище так далеко, как хотите, но зато ваша дама будет счастлива. Ну, а когда у нее начнется оргазм, входите в нее до самого конца и толкайте как можно крепче.

Очень удобно положение, когда мужчина лежит на левом боку, женщина на правом, она проводит свою правую ногу между его ногами, а левой рукой взбирается на его правое бедро.

Находясь с женщиной в постели, постоянно имейте в виду, что клитор точно так же реагирует на раздражение, как и половой член, поэтому, раздражая его, вы всегда поступите правильно.

Начиная половой акт, не торопитесь во всю прыть, чтобы быстрее покончить с этим делом. Первые движения делайте медленно и легко, затем постепенно начинайте убыстрять фрикции, входите все глубже и глубже.

Мужчинам надо знать еще одну небольшую деталь. Внутренняя сторона вагины у женщин мало чувствительна к ласкам. Но у любой женщины в области вагины есть очень маленький уголок (размером с 10-копеечную монету), чувствительность которого очень высока. Попробуйте найти этот уголок при помощи небольших толчков сначала влево, потом вправо. Если ваши старания увенчаются успехом, вы и ваша партнерша получите такое удовольствие, о котором и не мечтали.

Каждый мужчина должен уметь чувствовать начало приближения оргазма у женщины. Ее дыхание учащается, она начинает в какой-то степени даже задыхаться. Наблюдается и дрожь, начинающаяся с ног и постепенно охватывающая все тело. Лицо искажается, как будто женщина находится в агонии, движения бедер ускоряются. В этот момент она способна держать вас как в тисках, она способна царапаться, кусаться, издавать звуки, похожие на стоны или крики, или глубоко вздыхать. Поведение различных женщин при наступлении оргазма различно, поэтому единую картину здесь нарисовать трудно. Но почти всегда половым членом вы будете ощущать судорожные схватки влагалища, обычно заканчивающиеся конвульсивными движениями всего тела на вершине оргазма. Бывают случаи, когда при оргазме женщины даже теряют сознание.

Никогда не надо стремиться к тому, чтобы получить оргазм одновременно с женщиной. Ваши старания могут привести к снижению общего эффекта от полового сношения.

Когда речь идет о половом акте, то небесполезно знать и следующее: не обязательно берите на себя активную роль, иногда можно отдать эту роль женщине. Ощущение часто бывает очень волнующим, когда вы находитесь в роли пассивного участника событий.

Во-первых, такой акт обычно занимает больше времени, а т. к. женщине труднее достигнуть оргазма, только она одна знает, как она близка к нему и сколько еще потребуется времени для того, чтобы достигнуть его. Во-вторых, позволив ей выбрать темп, вы будете гораздо ближе к истинной гармонии при проведении всего полового акта. Когда женщина находится сверху, она имеет полную свободу действий и контролирует весь процесс, то убыстряя, то замедляя его. Кроме того, она может как хочет наслаждаться вашим телом. Неплохими позициями для женской активности являются все позиции сидя, находится ли женщина к вам спиной, лицом или боком.

Как у мужчины, так и у женщины есть много вариантов получить высочайшее наслаждение от полового акта. Не надо стесняться друг друга, берите и давайте все, на что вы способны, и тогда вы испытаете истинное счастье от половой близости.

Мерцающая улыбка Казановы. Заметки ироничной дамы — казанова, секс, интим, любовник, любовь,

Любовные похождения Джакомо Казановы

Личность Казановы – одна из самых примечательных своего времени. Ф. М. Достоевский

На вопрос: «Кто такой Казанова?» многие удивленно переспросят: «Казанова? Известно кто: герой-любовник, соблазнитель женщин и известный авантюрист». Некоторые, более просвещенные, добавят: «Шарлатан, алхимик, как Калиостро и Сен-Жермен». А иные, конечно, мужчины, ворчливо бросят: «Бабник!»

И все будут правы: один из бесчисленных образов Джакомо Казановы – герой-любовник. С одиннадцати лет, как признается он сам в своих мемуарах, он мечтал о женщинах, к пятнадцати годам он уже опытный соблазнитель. Имея бесчисленных любовниц, этот «вечный любовник и вечный злодей-сердцеед» меняет их «как перчатки». Бесчисленных любовниц? «Казановисты» (были и такие), изучая его мемуары, подсчитали, что за всю жизнь было у него не больше и не меньше – сто тридцать две женщины. Это и представительницы королевских семей Европы, и аристократки, и служанки, и всякого рода актрисы, и куртизанки, и даже три монахини! А в среднем на год приходилось… три женщины. В глазах праведного отца семейства, разумеется, он – «бабник», но для вечно путешествующего свободного мужчины, никогда не остававшегося равнодушным к женской красоте, – так ли это много?

Чем же он брал всех этих женщин? «Четыре пятых наслаждения заключались для меня в том, чтобы дать счастье женщине!» Этим сказано все. В своих мемуарах «История моей жизни» Казанова увлекательно описывает свои любовные приключения. Так, для возлюбленной по имени Катарина, любившей примерять обновки непременно на природе, Казанова арендовал сады в Венеции, чтобы она спокойно могла любоваться собою вдали от нескромных взглядов; другой возлюбленной, Генриетте, он дарит рысью шубу, но в Венеции жарко, где можно ее носить? Все просто: Казанова приглашает ее в Швейцарию, где всегда есть снег!

Венецианец Джакомо Казанова написал одну из самых удивительных книг на свете. С ней сживаешься больше, чем с иными людьми или событиями действительной жизни. Если такова цель всякой автобиографии, то эта автобиография – лучшая из всех написанных.

Другой образ Казановы – авантюрист, шарлатан. Тоже правильно.

Кто как не он излечил от ломоты в суставах графа Латур д’Оверня, нанеся ему на бедро таинственную пентаграмму? А кто избавил от прыщей герцогиню Шартрскую, посоветовав соблюдать щадящий «магический» режим, кто продал принцу Курляндскому рецепт изготовления золота?

Он предсказывал будущее, блестяще владея криптографией, мгновенно составлял шифрованные послания своему Духу и сам отвечал за него. Но кто поспорит с тем, что «обманывать возможно лишь тех, кто хочет быть обманутым» (его слова)? Страницы, посвященные маркизе де Юрфе, – одни из самых занятных: он обобрал богатую аристократку, помешанную на оккультных нелепицах, обещал ей зачать сына, в которого она, по словам Духа, должна была переродиться и тем самым обрести бессмертие.

Но и тут он остается настоящим мужчиной на поле боя: он не имитирует любовное сражение даже с семидесятилетней старухой!

Как же он завоевывал доверие людей? Прибегая к простым трюкам: отыскивал спрятанный им же кошелек, с важным видом чертил пентаграмму, которую украдкой подсмотрел в книге, вовсю пользовался тем, что позже назовут психологией. А сколько судеб он устроил как бы «походя»? Красавица О’Морфи, ставшая одной из фавориток любвеобильного Людовика XV, – находка Казановы. Юная красавица мадемуазель Роман, которой он предсказал, что она станет фавориткой короля, а ее сыну суждено осчастливить Францию, отправилась по его настоятельному совету из Гренобля в Париж, где вскоре действительно стала фавориткой короля, а единственный из восьми внебрачных детей Людовика XV, унаследовавший фамилию Бурбон, был сыном мадемуазель де Роман. Множество таких примеров разбросано в его мемуарах.

Итак, идеальный любовник, маг, предсказатель, авантюрист.

Но это еще не все. Казанова был неутомимым путешественником. Родная Венеция, Калабрия, Рим, Женева, Парма, Париж, Вена, Гаага, Дрезден, Цюрих, Митава, Рига, Петербург и, наконец, Чехия (вернее, Богемия), в которой закончил жизнь великий Казанова, – вот где проходила его жизнь, вот где проявились все грани его неординарной личности.

А теперь попробуем за этим Казановой увидеть другого человека.

Ему нет еще и девятнадцати лет, а он уже сообщает о множестве своих занятий: был семинаристом, начал служить мессы в своем приходе Сан Самуэле, был солдатом, клерком у адвоката, служил у посла, у кардинала. Путешествовал по Востоку: посетил Корфу, Константинополь.

Не имея специального образования, он досконально разбирается во всем. Вот он финансист – подсказывает Людовику XV идею проведения лотереи, и королевская казна заметно пополняется.

В беседе с королем Фридрихом Великим он легко рассуждает о налогах и советует монарху ввести налог на наследство. Там же, в Пруссии, он так профессионально рассуждает со специалистами о рудном деле, что его посылают произвести инспекцию шахт, и он дает блестящие советы по устроению каналов и ирригационных систем. В Париже он основывает ткацкую мануфактуру и обогащается, выпуская дивные ткани с необычным рисунком.

Все же какое дарование! В каждом направлении – в науке, искусстве, дипломатии, коммерции – его бы хватило для исключительных достижений.

С Екатериной Великой он беседует о григорианском календаре, а православному батюшке изъясняет причину, по которой православные крестятся справа налево, а католики – наоборот, дающую пищу для размышления даже современным лингвистам.

Во время одного из путешествий он легко изобретает «дом на колесах», приспособив для этого дормез; даже о геморрое он рассуждает как настоящий врач, поражая нас специфическими подробностями заболевания…

Казанова – это искатель приключений, он принадлежит к могущественному племени, которое позже назовут авантюристами. XVIII век – век авантюристов; это переходный период между средневековьем и Новым временем, когда во всей Европе у людей пробудились личные интересы, а нелегкие события жизни сформировали Личностей.

Казанова блестяще образован: он учился в Падуанском университете и в семнадцать лет защитил диссертацию по праву. Он начитан, прекрасно знает античную, итальянскую, французскую литературу, разбирается в театре, живописи. Он и сам литератор: написал три пьесы для Королевского театра в Дрездене, и они с успехом шли на сцене. Особенно интересно, что Казанова участвовал в написании либретто для оперы Моцарта «Дон Жуан»: директору театра, заказавшему оперу, пришла в голову мысль: устроить встречу Моцарта, либреттиста Да Понте и Казановы! И встреча состоялась. Несколько сцен из оперы принадлежат перу нашего героя.

Он вдобавок еще и историк. Его «Опровержение „Истории Венецианского государства“», написанной Амело де ла Уссе, – серьезный аналитический труд. Казанова еще и переводчик – он перевел на итальянский язык «Илиаду» (с греческого) и множество французских романов. Очередная его ссора с Венецией произойдет именно из-за литературных занятий: он перевел с французского трагедию Каюзака «Зороастр», имевшую успех, но венецианский аристократ Гримальди не выплатил ему гонорар, усмотрев в этом сочинении желчную сатиру, высмеивающую венецианских патрициев. Месть не заставила себя ждать: Казанова пишет язвительный памфлет и снова попадает в опалу. Кстати, это произведение содержит единственное публичное признание автора в том, что его настоящим отцом, возможно, был венецианский патриций Микеле Гримани.

Паскаль Лене — Последняя любовь Казановы

Паскаль Лене — Последняя любовь Казановы краткое содержание

История самого загадочного из любовных приключений Казановы, как известно, обрывается в его “Мемуарах” почти на полуслове – и читателю остается лишь гадать, ЧТО в действительности случилось между “величайшим из любовников” и таинственной женщиной, переодетой в мужской костюм… Классик современной французской прозы Паскаль Лене смело дописывает эту историю любви Казановы – и, более того, создает СОБСТВЕННУЮ увлекательную версию ПРОДОЛЖЕНИЯ этой истории…

Последняя любовь Казановы — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Последняя любовь Казановы

В знак признательности Роберу Абирахеду, благодаря которому Казанова продолжает жить среди нас и восхищать нас сильнее, чем когда-либо прежде.

Казалось, чтобы быть счастливым, мне нужна была только библиотека с моими любимыми книгами…

Воспоминания, том II, глава XV

Поскольку в течение десяти лет мне пришлось довольствоваться общением с крестьянами, говорящими только по-немецки или на наречии богемских горцев, я и сам стал чуть ли не медведем, из тех, что встречаются в окружающих замок лесах. Граф Вальдштейн слишком редко удостаивает посещением эту прекрасную, величественную библиотеку, собранную его предками, и ее сорок тысяч томов выглядят сегодня, увы, как солдаты поверженной армии. Граф произвел меня в ее генералы, и я пытаюсь с грехом пополам привести в порядок изгрызенных крысами раненых и покрытых пятнами плесени больных. И никто, кроме меня, не слышит их отчаянных воплей на латинском, греческом и французском языках.

Во всяком случае, за эти годы я научился обходиться без изысканного общества, и отныне только книги, товарищи по изгнанию, остаются моими единственными друзьями.

Что до остального, то едва ли кто-нибудь смог бы поддерживать мой дух так же хорошо, как это делаю я сам. А развлекаюсь я тем, что составляю повествование, основанное на собственных воспоминаниях, и исписал, таким образом, уже несколько толстых томов. К тому же, будучи определенно единственным здесь человеком, вполне освоившим алфавит, я же остаюсь и их единственным читателем. Когда пробьет мой час, я сожгу эти бумаги, ибо история моей жизни отображена в них слишком правдиво, и некоторые из моих персонажей слишком легко себя узнают или, что еще хуже, сочтут за пасквиль.

Женщины, как вы догадываетесь, составляют основу этого в некотором роде романа. Они вносят в него особое, присущее лишь им очарование. Единственным моим талантом было умение любить их. Принцессы и шлюхи, все женское сословие в совокупности было моим добрым и злым гением, всякий раз новым и неизменным, ибо частенько мне случалось обнаруживать в шлюхе принцессу, а в принцессе – шлюху.

Так получилось, что я отдаю предпочтение обществу женщин из моего прошлого. Мне не нужны иные собеседники, кроме этих прелестных призраков. В своих воспоминаниях я словно вновь обретаю нашу общую молодость. Я не в силах одарить вечной жизнью даже тех из них, кто этого заслуживает, зато, покуда я жив, они будут оставаться прелестными и обольстительными. Отдаваясь, они всякий раз дарили мне новую жизнь, так что, удерживая в памяти их прелести и ласки, я навсегда останусь их должником.

Поэтому разрешите, мадам, воздержаться от искушения познакомиться с Вами: принимая Вас здесь, я нарушу слово, данное всем тем, кого никогда не переставал любить, даже если держал их в своих объятиях всего одну ночь или мгновение.

И поскольку, возвращаясь в Прагу, Вы все же будете проезжать через Богемские горы, я настоятельно советую Вам не останавливаться в замке Дукс, где я влачу свое одинокое существование, а задержаться в Теплице, где Вы найдете многолюдное и приятное общество.

Ваш смиреннейший и покорнейший слуга Жак Казанова де Сейналь

17 мая 1797 года.

Запечатав письмо, Казанова некоторое время стоял, глядя в окно на высокие кроны деревьев, слегка волнуемые легким ветерком. Он колебался, можно ли доверить пакет Шреттеру, не без основания подозревая, что этот негодяй вполне способен использовать его, чтобы раскурить свою трубку. Вот уже в течение десяти лет несчастный библиотекарь вынужден был сносить ежедневные оскорбления напыщенно важного, отвратительного человека из свиты графа Вальдштейна, вся служба которого состояла в опустошении хозяйского винного погреба и перекладывании графских денег в свой кошелек. В конце концов Казанова решил, что гораздо лучше, если он сам отнесет письмо на постоялый двор, куда каждый день заворачивает почтовая карета, чтобы сменить лошадей.

Он был вполне доволен своим ответом этой мадам де Фонсколомб и, одеваясь, с удовольствием повторял про себя наиболее удавшиеся пассажи. Разумеется, он не собирался удовлетворять любопытство этой особы, настаивавшей на своем визите и, по всей видимости, надеявшейся заставить его в сотый раз рассказывать о побеге из Пломб.[1] Казанова уже не вызывал, как когда-то, пылкую страсть, но по-прежнему привлекал женское любопытство, словно один из редких образчиков распространенного здесь старинного искусства барокко, украшения и стиль которого безнадежно устарели и вызывали лишь улыбку.

Во внешности Казановы прежде всего бросался в глаза высокий рост. А благодаря полной достоинства манере держаться он казался окружающим еще выше. Несмотря на болезни, шевалье оказывал неустанное сопротивление своим семидесяти двум годам, и этой упорной битве с самим собой было суждено окончиться лишь с его смертью. Он был хорошо сложен, вынослив и не имел ни грамма лишнего веса. Такая худощавость целиком соответствовала его темпераменту и была результатом удивительной активности всех его органов.

Глаза у Казановы были темные и живые, а кожа на лице так огрубела, что напоминала пергамент. За свою долгую жизнь ему частенько приходилось то смеяться от радости, то плакать от горя, что, впрочем, случается со всеми, и лицо его покрыли морщины, похожие, скорее, на рельеф карнавальной маски и делавшие его то пугающе страшным, то смешным.

Впечатление от надменного рта несколько портила брюзгливо оттопыренная нижняя губа вечно недовольного чревоугодника. Это выражение недовольства, постоянно присутствовавшее на лице, исчезало, когда оно неожиданно озарялось иронической улыбкой, полной спокойной снисходительности и вызванной глубоким знанием людей. Но эта улыбка появлялась главным образом лишь в разгар философских споров, азарта, вызванного игрой или любовной перепалкой, способной увлечь его даже в нынешнем преклонном возрасте.

Итак, Казанова спустился по мраморным ступеням широкой лестницы, оглашаемой обычно лишь стуком его каблуков: тридцать или сорок болванов, несших службу у графа Вальдштейна, оставили библиотекаря наедине с любимыми томами, покрытыми густой пылью, и это уединение нарушал лишь ветер, проникавший через неплотно закрытые окна и пытавшийся изгнать из помещения вековой запах плесени. Можно было не сомневаться, что, как и все в жизни, это было заранее предопределено: авантюрист, безудержно расточавший себя любовник должен был окончить свои дни одиноким философом.

Казанова \ Casanova (2005) – режиссёр Лассе Халлстрём

Когда в расцвете карьеры уходит из жизни актёр, все его сыгранные роли начинаешь рассматривать совсем по-другому. Неотвязно преследует мысль, а что если бы он был жив, что ещё сыграл бы, как ещё реализовался бы его талант. Когда произносишь имя Хит Леджер, сразу приходит на ум фильм «Горбатая гора» после которого это имя не знал только ленивый. Интересно, что в том же самом 2005 году он сыграл, наверное, самую свою лучшую роль Джакомо Казанову, величайшего любовника всех времён и народов и не получил и сотой доли того успеха, который выпал на долю пресловутого гея – ковбоя. А ведь Казанова – это почти что сам Леджер, известный своими романами и многочисленными подругами.

Фильм «Казанова» 2005 года – это восхитительная комедия для взрослых, редкость на сегодняшнем экране. «Казанова» это фильм, созданный абсолютно в духе «Тома Джонса» Генри Филдинга, я имею ввиду экранизацию этого бессмертного романа 1963 года с Альбертом Финни в главной роли, который напоминает Леджера внешне.

Хит Леджер воплотил на экране ненасытного бабника, сердцееда, для которого любовь и поиски любви превратились в смысл жизни. В коллекцию попадали не только замужние дамы, вдовы, девицы, но и монахини не спрятались от него в своих кельях.

Он влазил в окна, сидел в шкафах, покидал спальни, едва прикрывшись одеждой и всё это на шаг впереди обманутых, обведённых вокруг пальца, одураченных мужей, отцов, женихов и надзирающих матрон. Любовь превратилась в спорт. Только она давала адреналин, гнала кровь по жилам и придавала приятную остроту жизни. Любовь и смертельная опасность.

Время было опасное -1752 год. И хоть Венеция была вольной республикой, а правитель благоговел к Казанове, но Ватикан никак не хотел упускать контроль над своими вассалами и всегда мог власть употребить – палачи не сидели без работы. Известно, что весь Ватикан предавался разврату и, конечно, если бы Казанова прославился только своими приключениями в альковах, это вряд ли бы насторожило кардиналов. Но известный соблазнитель был ещё и вольнодумцем, писал книги, вёл дневники, занимался науками.

Венеция в смысле вольнодумства была впереди планеты всей. Здесь же появились и первые феминистки, женщины, не желавшие быть только сексуальными рабынями. И вот когда Казанова после очередного приключения в монашеской келье едва унёс ноги, перед ним встала дилемма: либо покинуть город и провести все годы в изгнании, либо жениться на Венецианской девственнице, благопристойной богатой девице из благородного семейства, чтобы поправить своё реноме, как с моральной точки зрения, так и финансовой.

Сделав предложение Виктории, девственнице, которая чуть ли не из платья выпрыгивала, чтобы привлечь его внимание, он вступил в конфликт с её давним воздыхателем, молодым романтиком Джованни из семейства Бруни (Чарли Кокс). Во время дуэли на шпагах, выяснилось, что не Джованни так искусно владеет клинком, а его любимая сестрица Франческа (Сиенна Миллер).

Так в жизни Казановы появляется женщина, не уступающая ему ни в чём. Более того, она автор распространяемых по всей Венеции и за её пределами трактатов, призывающих сбросить ненавистную тиранию мужчин и особенно одного из них, повесы и законченного эгоиста Казановы. Впервые в душе Казановы появляется нечто похожее на привязанность, теплоту по отношению к женщине, искреннее любопытство.

Он начинает следить за Франческой, думая, что каждый день она отправляется к своему тайному любовнику на свидание. Разгадав, что Франческа это популярный автор, прячущийся за псевдонимом Гуарди, он заявляется в её дом, назвавшись именем её будущего жениха из Генуи, с которым она давно была обручена и никогда его не видела. Всё в этом фильме разворачивается с неимоверной скоростью, зритель вместе с героем любовником попадает из огня да в полымя.

Политические и любовные страсти сплелись в клубок. Добавляются новые колоритные персонажи, внося суматоху и неразбериху в этот замечательный фарс. Конечно же, основная пара актёров – Сиенна Миллер и Хит Леджер создают именно тот градус взаимоотношений, ту тонкую алхимию чувств, что держит в постоянном любопытстве, когда же состоится то, ради чего заварилась эта замечательно вкусная каша, когда же эти двое упадут друг к другу в объятия.

Но «Казанова» это не только сексуальная комедия, это великолепные острые диалоги, роскошные интерьеры и сама великолепная Венеция.

И всё-таки, хочется особо отметить игру Хита Леджера, который нашёл убедительные краски для создания образа Джакомо Казановы.

Его Казанова, лёгкий, романтический так отличается от того депрессивного ковбоя из «Горбатой горы», что лишь подтверждает, как велика была палитра рано ушедшего из жизни актёра Хита Леджера.

Мерцающая улыбка Казановы. Заметки ироничной дамы — казанова, секс, интим, любовник, любовь,

Мадам, моя профессия — повеса.

Что касается пороков, то они так же стары, как и человечество.

В своей книге «История моей жизни» Казанова описывает сексуальный опыт с более чем сотней женщин — сто двадцать две или сто тридцать шесть, в зависимости от того, как считать и куда относить эпизоды без полноценного полового акта — и с несколькими мужчинами. История его половой жизни, начиная с утраты девственности в семнадцать лет и затем в течение следующих тридцати пяти лет, охватываемых в мемуарах, говорит в среднем о четырех партнерах в год. И хотя он прожил еще двадцать четыре года после завершения мемуаров и не без романтических приключений, разумно предположить, что описанный им период дает почти полное представление о его основном сексуальном опыте, когда он, по собственным словам, «вскружил головы» нескольким Сотням женщин по всей Европе. Некоторые из них не попали на страницы его книги, например те, с кем он спал после ее написания или, как его венецианская сожительница, с которой он жил в пятидесятилетием возрасте. Следовательно, хотя было бы справедливым сказать, что этот неполный список, вероятно, выходил за пределы нормы и в ту эпоху, как выходит и сейчас, но целый ряд факторов помещает число сексуальных контактов Казановы в новый специфический контекст. Кроме того, в любом случае, не количество секса оправдывает место Казановы в истории сексуальности, но, скорее, тот способ, в котором Джакомо пишет о нем.

Чего стоит количество, показывают некоторые из современных мемуаристов и биографов Казановы, начиная с Джеймса Босуэлла и заканчивая Уильямом Хики и Джоном Уилксом. Они приводят примеры людей с гораздо более обширным списком связей по сравнению с тем мужчиной, чье имя стало практически синонимом серийного соблазнителя женщин. Тот же лорд Байрон намекает, что за несколько лет жизни в палаццо Мочениго в Венеции у него было больше партнерш, чем за всю жизнь у Казановы. Казанова, безусловно, был крайне активным в сексуальном плане, когда ему было двадцать-тридцать лет, но для почти постоянно путешествующего человека той эпохи и того окружения его сексуальная жизнь выглядит не такой уж нескромной. В классическом смысле восемнадцатого века Казанова является плохим примером распутника (или либертена), поскольку мало интересовался альковными завоеваниями или возможностями принуждать к сексу. Он не был Бальмонтом или де Садом. Его десятикратно превзошло его вымышленное альтер-эго, Дон Жуан, с каталогом из 1800 побед. Казанова не принуждает к сексу и не похож на сексуального наркомана. Действительно, ему нельзя поставить диагноз «комплекс Казановы» — в том смысле, в каком этот термин используется сегодня. Скорее, он наслаждался игрой любви и обольщения, как спортом или искусством, необыкновенно популярным у поколения, которое предшествовало французский революции. Он рассказывает об отношениях, а не о сексе на одну ночь. И в романтизме своем он был неукротим.

Джакомо платил за секс время от времени, но делал это значительно реже, чем многие обычные горожане того времени. Он не стремился занять место в ряду сексуальных гигантов, которых иногда встречал в своей жизни и был свидетелем их приключений, многие считали его более привлекательным, одаренным и наделенным потрясающим либидо, чем он оценивал себя сам. Казанова сознавал, что его исключительный интерес к людям, и к женщинам в частности, необычен и привлекателен, и до своего сорокалетия жил и любил с абсолютной уверенностью в том, что никто и ничто не может стать для неодолимым препятствием; и это кредо создавало его собственную реальность. О том, что Казанова был привлекательным мужчиной, свидетельствует множество самых разных людей, от прусского короля Фридриха Великого и до мадам де Помпадур, известных ценителей мужской красоты. Однако он не соответствовал идеалам сексуальной привлекательности своей или любой другой эпохи. Он имел большой крючковатый нос и выпуклые глаза с тяжелыми веками, густые черные брови и смуглый цвет лица — все это считалось недостатками в сравнении с принятыми в восемнадцатом веке канонами красоты. Он выглядел почти карикатурой на итальянца, необычайно высокий и мускулистый, что странно для того, кто никогда не трудился; кроме того, упоминаются толщина его шеи и выступающий кадык, которые предполагают сложение крупного человека; и обладая столь мужественной наружностью, он закутывал себя в кружева. Несмотря на свою комплекцию, он двигался, как говорили, легко и грациозно, как танцор, что неудивительно, поскольку вся его семья была театральной. Находясь в расцвете сил, Казанова был убежден, что он — или любой другой мужчина — может покорить любую женщину, если она будет единственным объектом пристального внимания с его стороны. Он полностью сосредоточивал свое внимание на тех, с кем общался, что таило в себе определенное очарование и, возможно, поражало необычностью женщин в восемнадцатом веке.

Таким образом, он явно сознавал — когда писал об этом в конце своей жизни, — что его сентиментальные, романтические и сексуальные похождения были, по меньшей мере, такими же приключениями, как и обычные путешествия, и часто обращал свое перо к вопросам сердца и чресл. Из всех описываемых им чувств именно любовные отношения изумляли, смущали и сражали его больше всего. Его воспоминания оживают, когда он подходит к своей любимой теме — к сексу. Искателям списков побед, порнографии или описаний необычных предпочтений следует обращаться к источникам вроде маркиза де Сада, неутомимого лорда Линкольна или лорда Байрона. Именно непредвзятый взгляд Казановы на эпоху и собственную жизнь, включая секс, делает его мемуары достойными изучения с точки зрения истории сексуальности. Не оправдываясь и не смущаясь, он ставит свои сексуальные и романтические приключения на одну доску с интеллектуальными, профессиональными и географическими одиссеями — и поступает так первым из великих писателей нового времени.

Большую часть своей жизни Казанова провел в чужих городах в качестве заезжего иностранца. Он редко жил где- либо более двух лет и лишь шесть — девять месяцев оставался в местах своих самых известных путешествий — Санкт-Петербурге, Риме, Лондоне. Именно поэтому его сексуальную распущенность следует рассматривать в контексте жизни странствующего коммивояжера с ее меняющимся пейзажем. На этот аспект быта восемнадцатого века проливает свет сопоставление различного рода кратких воспоминаний других путешественников той эпохи — в основном, молодых мужчин, отправлявшихся маршрутами, знакомыми Казанове. Век больших образовательных путешествий ознаменовал не только изобретение туризма, но и появление своего рода секс-туризма. На Казанову оказало влияние несколько десятилетий восемнадцатого века, когда формировались иные сексуальные нормы, множились рассказы о похождениях путешественников или публиковались различные откровенные воспоминания. В сравнении с жизнью Босуэлла, Хикки, графа Линкольна с его большим сексуально-образовательным путешествием, не говоря уже о тех, кого Джакомо знал лично, — об Андреа Меммо или князе де Линь, сексуальная жизнь Джакомо Казановы теперь может показаться далекой от приписанного ей размаха. Возможно, она даже ординарна для определенного типа горожанина восемнадцатого века, особенно для безродных путешественников, наводнявших столицы Европы во времена, когда там было возможно жить под любым именем. Казанова знал, что де Линь и Меммо посчитали бы его книгу правдоподобной, поскольку по духу и, скорее всего, в деталях все было узнаваемым. Шокирует, удивляет и вдохновляет свойственная лишь Казанове убежденность в том, что понимание его сексуальных приключений является жизненно важным для понимания его самого. Немногие писатели столь откровенны.

Насколько типичен Казанова для своего века? Это вопрос о связи человека и его времени. Рассматривать половую жизнь Джакомо вне контекста и в отрыве от эпохи придавать бй исключительное значение, как пытается он сам, — было — бы лицемерной попыткой игнорировать его погружение в свою жизнь как череду любовных приключений, игнорировать целостность его повествования, объединяющего романтические истории и его зачарованность сексом. Это относится и к его опасениям и неудачам, о которых мало известно публике. Он крайне волновался, как бы не разочаровать любовницу или не потерять эрекцию. Он страдал от преждевременной эякуляции. Он отмечал снижение у себя интереса к сексу с приближением к сорокалетнему возрасту и перечислил ряд случаев, когда отклонял предложение заняться любовью. Он по меньшей мере шесть раз страдал от вспышек гонореи или инфекций (возможно, одиннадцать раз), которые приводили к длительным периодам воздержания. «История» также указывает, что к концу своей жизни Казанова страдал от сифилиса. Его долгое лечение по возвращении из России у немецкого доктора-венеролога Пайпера, по-видимому, было связано с неприятными для либертена последствиями путешествия — геморроем, анальными и, возможно, генитальными шанкрами и бородавками.

Риск, которому подвергался он и его современники, может сегодня шокировать, но в той же мере он свидетельствует о силе побуждения, заставлявшего искать женщин, испытывать азарт игрока и стремиться к путешествиям, о желании Казановы идти на риск и чувствовать себя наказанным. Его периоды вынужденного одиночества и «чистой жизни» — когда он лечил свой гонорейный уретрит — совпали с его первыми опытами писательства и саморефлексии. Еще позднее его сифилитическая депрессия даст импульс к занятиям литературной деятельностью. Его сексуальные мемуары, как и его сексуальная жизнь, сформировались в более ярком и опасном мире, чем наш, где чрезмерное проявление мачизма в области секса означало для либертена риск существенного наказания: болезни, увечье половых органов, импотенцию, смерть. Его сочинения заставляют сопереживать, история жизни показана через призму чувств, но они также отражают и то, как меняется повеса по мере осознания риска.

Во многом картина сексуального мира, в котором жил Казанова, отличается от нашего, возможно, в особенности в отношении к детской сексуальности и к сексу между взрослыми мужчинами и совсем юными девушками. Интимность частной жизни, связанная с физиологическими потребностями человека, была в городах восемнадцатого века невозможной. Дети ежедневно видели флирт взрослых и даже их сексуальную активность, в частности, так было в Венеции, и Казанова нашел в этом отношении мало различий между лондонским Сохо и придворной жизнью в Версале. Он и его современники также в обилии видели чувственные изображения детей — как насмешливо называл их Дидро, «прекрасный большой омлет из младенцев» на картинах Фрагонара и его последователей. В тот период встречалось больше обнаженной детской плоти на картинах, фресках, в скульптуре и декоративном искусстве, чем любых других изображений человеческого тела. Это отражало установку, сильно отличающуюся от нынешней. Рококо, будучи ответвлением неоклассицизма, наследовало цивилизации античности с ее одержимостью Эросом, изображениями путти-амуров, анархическому духу чувственной любви в образе непослушных детей. В мемуарах Казановы отражены обе эти особенности, из-за которых его ошибочно можно было бы сегодня упрекнул, в педофилии, но в исторической перспективе развития эротизма он мало отличается от современников, среди которых, конечно, были и юные девушки. Трудно оценить возраст некоторых из девушек и женщин, с которыми Казанова имел сексуальные контакты. Нет сомнений, однако, в том, что он считал их в подростковом возрасте готовыми для «честной игры» и, более того, готовыми стать ему «призом». Это отвечало установкам эпохи, Казанова отмечает, что дочери леди Харрингтон считались созревшими невестами для Лондона в 1763 году, когда одной из них было тринадцать лет.

Явление было тем более распространено в полусвете и сфере продажного секса, где за настоящих девственниц или малоопытных девушек платили такие огромные цены, что содержательницы публичных домов и салонов в Лондоне и Париже шли на всевозможные ухищрения, чтобы искусственно создать видимость нетронутого гимена. С одной стороны, некоторые из сельских девочек, попавшие в городские бордели, были жертвами самой распространенной формы торговли людьми. С другой стороны, можно понять и точку зрения Казановы: его «education d’amour» (первый сексуальный опыт молодой женщины с ним) просто был сочувственной поддержкой для девушек в жесткую эру сексуальной эксплуатации. С позиции Казановы, единственной искупительный причиной, по которой он «принужден» соблазнять девственниц, являлось то, что он, вероятно, считал, будто может спасти их от худшей участи, и что он обращался с ними более трепетно, чем большинство мужчин, как с равными ему в сексуальном плане, и потому они смогли бы затем использовать полученную власть над мужчинами (в этом Джакомо признается в недавно обнаруженном письме к Фельдкирхнеру). В современную эпоху Казанову, конечно же, сочли бы преступником.

По всей вероятности, совершенные им акты инцеста следует рассматривать в аналогичном контексте. Церковь не называла инцест в числе основных грехов в эпоху, когда внутри семьи сексуальный опыт приобретался так рано, а браки двоюродных братьев и сестер или между дядей и племянницей были нормой на всех уровнях общества.

В Венеции, в частности, в подходе к вопросу о родстве строгости не наблюдалось, вековая кастовая система весьма ограничивала выбор и генофонд для больших патрицианских семей. То, что у Казановы были сексуальные отношения по крайней мере с одной, но, возможно, и с двумя молодыми женщинами, которых он представляет как своих вероятных дочерей, относится к числу наиболее спорных мест в его мемуарах. В отличие от остального повествования контекст в этом случае характерен именно для Казановы. Он позволяет себе и своим читателям думать, что весь эпизод не совсем правдив — очередная тень, мелькнувшая в обманном коридоре венецианских зеркал, — но шокирующим образом намекает на удовольствие от двойственного соучастия в таком акте. Но все не так уж удивительно — молодые женщины, которые оказались его возможными дочерьми, уже выросли и не знали его в своем детстве, а он — их. Сейчас это понимается как классическая ситуация добровольного инцеста, когда, например, братья и сестры растут, воспитываясь по отдельности или не зная друг о друге, и именно эта разобщенность разжигает в них пламя опасных стремлений за счет сходства их личностей и родственной душевной близости, не сдерживаемых реалиями полноценной семейной жизни.

Казанова был, прежде всего, венецианцем, и в первую очередь именно по отношению к сексу. В Венеции существовала необычная концепция личного пространства. Тогда город был, пожалуй, самым густонаселенным в мире. По своей исторической сути он до сих пор остается, архитектурно и географически, местом, которое требует полного пересмотра современных представлений о частной жизни и межличностных отношениях. Постельные стоны, храп, споры» смех отчетливо слышны вдоль узких каналов и переулков. И только маски и закрытые гондолы, похожие на «плавучие двуспальные кровати», создавали небольшие оазисы частной жизни. Это, наряду с тем фактом., что ранний сексуальный опыт Казановы был связан с двумя сестрами, помогает объяснить повторяющийся мотив сексуальных контактов, которые могут показаться в наши дни публичными. Связь с Нанеттой и Мартой; гречанка, с которой он совокуплялся на глазах у Беллино; длительный роман вчетвером с Катериной Капретти, М. М. и де Берни со всеми удовольствиями вуайеризма: подглядывание за дочерью его римской домовладелицы и ее портным и последующее совокупление — все это признаки, говорящие об особенностях его сексуальной одиссеи. Казанова инстинктивно стремился к «серийной моногамности», но неоднократно увлекался или вовлекался в эксперименты, позволявшие разделить полученное удовлетворение с большим количеством участников. Напряжение сексуальной интриги усиливалось вуайеризмом, бесконечно повторяемой темой в искусстве, порнографии и эротической литературе того периода. Поскольку игра, назначенная быть тайной, велась при свидетелях, то все это напоминало театр, Казанова действовал в пределах канонов подавляющей части эротической литературы своего времени — и это дает основания причислить к ней его мемуары.

Вуайеристский аспект сексуальной жизни Казановы и его описания могут рассматриваться с учетом венецианского опыта, но одновременно отражают и эротические литературные искания эпохи. Романы о либертенах, которые предшествовали сентиментальным мемуарам Казановы, тоже способствуют нашему пониманию этого аспекта его сексуальной жизни. Художественная порнография вроде «Странствующей потаскухи» Пьетро Аретино, анонимной «Академии дам» и «Венеры в монасгаре» аббата Жана Баррена предвосхищали некоторые из его эротических опытов с монахинями и ученицами. Предвосхищение — это одна из основных функций эротики. Если какая-либо тема и была типична для либертенских работ того периода, то это вуайеризм, и Казанова отражает свое воплощение того, что было написано и мыслилось как зов желания. Повсюду в либертенских историях персонажи наблюдают друг за другом из- под муслина или маски, в замочную скважину или в проделанный где-то глазок, прячась в садах, или с помощью зеркала. В рассказе о сексе Казановы присутствуют все стили. И это в обычае Венеции восемнадцатого века — в скрывающемся за приоткрытым занавесом тайном мире зеркал, решеток и наполовину скрытой от глаз личности. Это привносило, как написал один историк культуры, «атмосферу театральности во всю сферу [секса]. Секс livres philosophiques был в стиле рококо».

Кроме того, отношения между женщинами и Казановой формировала Венеция. В восемнадцатом веке венецианская мода на чичисбеев (или культ «галантного кавалера» — cavaliere servente) была в самом разгаре. Гости города следовали моде, но Казанова почти не упоминает об этом, кроме как в эпизоде на Корфу с женой военного. Чичисбеи, cavaliere servente, в традициях средневековых рыцарей ухаживали за женщиной старше себя по возрасту и, как правило, принадлежавшей к более высокому социальному классу. Некоторые кавалеры считались защитниками чести женщины, и отмечалось, что женщины относились к таким мужчинам как к своим парикмахерам — давали им привилегированный доступ к будуару и сплетням, плюс кое-что еще. Других кавалеров законные мужья и венецианское общество принимали в качестве сексуальных и романтических партнеров женщин; столь запутанная ситуация произвела глубокое впечатление на леди Мэри Уортли Монтегю, когда она посещала Венецию в 1716 году и в 1740-е годы. Казанова вырос в городе, где многие женщины пользовались, таким образом, определенной степенью сексуальной свободы, опережавшей их время. И это было дополнительной причиной, почему венецианский стиль поведения вызывал в ту эпоху восхищение, он, говоря шире, делал больший акцент на идее женской сексуальности, нежели стало принято в последовавшие затем века. И женщины по всей Европе подвергались опасности сексуального интереса, неожиданной информации и, по всей видимости, расширения сексуального опыта с путешествующими венецианцами, такими как Казанова, хотя он был более светским, более галантным и более сексуально искушенным, чем многие другие.

Опасностью для тех, кто проживал жизнь так активно, как странствовавший Казанова, были венерические болезни. Поэтому Джакомо погружает нас в неожиданные подробности касательно производства кондомов и этикета своего времени, во многом совпадающие с рассказами других путешественников, расширявших в странствиях свой кругозор.

Все, похоже, восхищались английскими презервативами. Хотя английские презервативы были на континенте хорошо известны, их проникновение в Италию в то время, как представляется, произошло, когда британцы принялись изучать историю искусств, сочетая это занятие с сексом. Венерические заболевания были бедствием для путешествующих по Европе, а презервативы — единственным спасительным средством при случайных связях. Как хорошо знал Казанова, они были оскорблением для любого и особенно для «ветреных служителей Венеры», но тем не менее, похоже, становились объектом интереса со стороны посвященных. Действительно, мемуары Казановы указывают на фундаментальный сдвиг в отношении к презервативам, Джакомо, смотрит них уже не просто как на средство профилактики болезней.

Монахиня с Мурано, М. М., доставала их из своего собственного источника, откуда Казанова, похоже, пытался их украсть. Изготовленные из выделанных овечьих кишок и привязываемые тонкой ленточкой, обычно розового цвета, они предназначались для многократного использования, и иногда их было можно использовать, только предварительно размочив в воде. Однако, по всей вероятности, презервативы Казановы были так тонко выделаны, что не требовали смазки. Если Казанова отмечал определенное затруднение в попытках «оказать счастье облаченному в мертвую кожу», то тем не менее признавал полезность кондомов для предотвращения беременности, а также болезни. Он пишет о презервативах как о наиболее важном инструменте, позволяющем партнерам снять напряжение и перестать опасаться, «презервативы придумали англичане, чтобы придать возлюбленным бесстрашия», и они «так ценятся монахиней, которая хочет принести свою жертву любви», и жизненно важны для предотвращения «фатальных округлостей». Он с любовницами смеялся над собственными эвфемизмами: «английский плащ для верховой езды», «профилактическое средство от тревоги», «умиротворяющее сердце пальто». Для М. М. он пишет стихи в честь кондомов. Со своей второй М. М., беременной монахиней из Шамбери, он имел обстоятельный разговор о презервативах, который показывает, что Казанова рассматривал их в современном ключе — не как исключительную прерогативу полусвета и работников сферы секс-услуг, но как знак внимания, чтобы угодить женщине. «Я вынул из кошелька маленькое одеяние, изготовленное из очень тонкой кожи, прозрачное, около восьми дюймов [houte pouces] длиной, открытое с одного конца, как кошелек, и с розовой тесемкой с той же стороны. Я показал его ей, она поизучала, рассмеялась и сказала мне, что ей было бы любопытно». Стоит отметить, что Казанова использовал старые и новые меры измерения одновременно — «pouces», подразумевая под ними пальцы и дюймы, и это не вполне ясно, как и удобство предполагаемой формы изделия; дошедшие до Нас образцы, как правило, большие, и это объясняет, почему они уцелели. После разговора его возлюбленная надела ему еще один презерватив на первый, уже неэластичный, его нельзя было свернуть. Затем между ними произошел на удивление современный разговор о плюсах и минусах презерватива, Казанова заявляет, что «мальчишка в костюме радует меня меньше», а потом они оставляют на нем лишь один презерватив, чтобы «лучше сидело», а затем и вовсе отказываются от контрацептива. Людовик XV также высказывал мнение, что лучшими презервативами являются английские, и их привозили специально для него.

Для многих, однако, презерватив оставался, как сочла вторая М. М., шокирующим и унизительным — для обоих любовников. Но Казанова чувствовал перемены. В начале века презервативы высмеивались как «единственная защита наших либертенов… но из-за притупления ощущений [у мужчин] многие зачастую предпочитают риск болезни, нежели поединок cum hastis sic clypeatis [с «клинком» зачехленным]». К середине века решили, что презерватив, «хотя и просторный, специально приспособлен к Стране Веселья [вагине]», является источником удивления из-за своей «чрезвычайно тонкой субстанции и состоит весь из одной части, без швов», все же еще не та вещь, которую следует показывать даме. Путешественники носили с собой более качественные презервативы, точно такие, как описывает Казанова, «разных размеров от шести до семи или восьми дюймов в длину… и от четырех до шести дюймов в окружности», но сам Казанова, по-видимому, предпочитает их «гораздо больших размеров, [какие] очень редко можно встретить»,

То, что совершающие познавательные путешествия англичане принесли с собой на юг в основном как профилактическое средство от иностранных болезней, превратилось в руках Казановы и его любовниц, согласно «Истории моей жизни», в жизненно важный ключ к сексуальному освобождению, аналогично появлению противозачаточных таблеток в 1960-е годы:

Это воистину была колоссальная перемена.

Казанова также уникален в том, что фиксирует установки восемнадцатого века в отношении рождаемости — в основном, касательно способов избежать нежелательной беременности, хотя можно прочесть и о взглядах на зачатие в тех редких случаях, когда он и его партнерши стремились обзавестись ребенком. Он принимал участие в одном неудачном аборте, присутствовал, по крайней мере, при двух родах и был отцом восьмерых детей и благодарил свой «английский редингот» за то, что не встречал «свое отражение в Европе чаще». Он был необычайным охотником до женщин, но опять-таки — уступал тут, например, совершающим большое путешествие, которые считали, что случайное зачатие на них навряд ли отразится, коль скоро они здесь проездом. Женщины были более осмотрительными, информированными и практичными в вопросах риска. В «Истории» описывается смерть одной женщины и практически гибель другой, и в обоих случаях Казанова выказывает крайнюю обеспокоенность — как галантный мужчина и как начинающий медик. Его трогало, интриговало и шокировало тяжелое положение женщин. Он проявил заботу об однорукой женщине-работнице, хотя она была беременной не от него, и подвергал себя огромной личной опасности в попытке помочь другой прервать беременность.

Риск для женщин, как и угроза венерических заболеваний, говорят о том, как менялись в разные эпохи представления о личной безопасности, комфорте и контроле над ситуацией, тогда беременность была частью игры. Однажды Казанову уговорили попробовать элитарный контрацептив, предпочитаемый некоторыми женщинами, «маленький золотой шарик примерно 18 миллиметров в диаметре», который работал как противозачаточный колпачок. Ему понравилась сама идея, но не дороговизна приспособления и не его практическое использование — он пишет, что этот предмет исключал несколько сексуальных позиций (для трех кузин, участвовавших в его амбициозных экспериментах в области полового воспитания, а также для него самого), потому, что шарик мог сместиться с положенного места.

Из записей в «Истории моей жизни» и заметок Казановы следует, что он имел сексуальные отношения с мужчинами. Это не миф и, безусловно, лишь небольшая часть его сексуального опыта, которая помимо самого факта рассказывает нам о человеке, о том, как он, литературно обрабатывая материал, отражал то, что теперь называют его бисексуальностью. Он был открытым, откровенным и исчерпывающим в своей детализации гетеросексуальных опытов, но скрытным, осмотрительным и уклончивым, когда дело доходило до секса с мужчинами. В записях, найденных после его смерти, есть пассажи о связи с человеком по имени Камиль, известным гомосексуалистом герцогом д’Эльбеф, а также знаменитое упоминание о «педерастии с X. из Дюнкерка» (историки говорят, что Казанове, было необходимо скрыть имя какой-то важной персоны, когда он работал тайным агентом французского правительства). Между тем, как следует из мемуаров, Джакомо часто занимался сексом в компании других мужчин, а также имел прямые, интимные и гомосексуальные тет-а-тет контакты в Турции, России и иных странах. Это была не та область, однако, где он чувствовал себя комфортно как писатель, и, похоже, она не привлекала его чересчур сильно.

Есть гипотеза, согласно которой одержимость Казановы женщинами может свидетельствовать о борьбе им с фобией противоположного толка, о его женоненавистничестве или даже о скрытой гомосексуальности, что иногда имело место в случае других «серийных бабников». Соответствуя, до некоторой степени, жанру мемуаров либертена и ожиданиям от него рассказов о похождениях авантюриста, Казанова довольно свободно описывал детали бесчеловечной торговли телом и предоставления интимных услуг, которые были заметной частью жизни театра и городского пейзажа восемнадцатого века. Но ему бывало трудно выразить всю совокупность собственного опыта. «Почему вы отказывали Исмаилу [в Турции], — вопрошал его де Линь, — отвергали Петрония и радовались тому, что Беллино была девушкой?» Де Линь хотел знать все подробности, но Казанова был необычно для себя неразговорчив. Вне готовых мемуаров, в своих записках, он почти ничего не добавляет. Казанова, который цензурировал себя так мало и так много сообщал, опускает занавес над той областью сексуальности, которая имеет отношение к политике, похотливости и подлежит осуждению.

Во всех остальных аспектах «История» дает одну из самых искренних, не стыдливых и лишенных покаяния картин сексуальной жизни, времен Казановы или любого иного периода. Может быть, он считал необходимым войти в контакт столь со многими, чтобы чувствовать себя более живым, воспоминания часто кажутся написанными в тоске, но стоит помнить, что их писал старый и одинокий человек. Что бы там ни вдохновляло его в усилиях описать любовные обычаи восемнадцатого века, но самым интересным остается его стремление понять себя и свою жизнь, исходя из собственного исследования секса и чувственности.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Женский журнал про диеты, отношения, красоту и стиль