Вход



Напомнить пароль
Регистрация

Предложить Статью

Вы можете подсказать нам полезную тему для статьи, а также предложить опубликовать вашу или чужую статью (а мы попытаемся договориться с правообладателями). Вместе мы можем быстрее наполнить сайт интересной и полезной информацией!

Введите цифры и буквы

«Если переводишь попсу, нечего церемониться» (часть 2)

Наталия Киеня, 12 мая 2015, 14:26
3
Продолжение интервью с переводчиком Виктором Голышевым — автором классических переводов «1984» Джорджа Оруэлла, «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи, «Свет в августе» Уильяма Фолкнера и других работ.

highlight effect
or a light blue

— Что делать с тавтологиями в английском языке: «были», «что», «может»? Там их не считают, потому что многие глаголы, например, служебные.

— Советская система перевода была вся пропитана осторожностью. Не дай бог у тебя что-нибудь на странице появится дважды: «он сказал, что», «он подумал, что» через три строки. По-моему, это ерунда собачья. Конечно, переводчикам позволено меньше, чем писателям в смысле неопрятности. Моя мать переводила какой-то текст, я зашел к ней, увидел длинную нескладную фразу и поправил ее карандашом. Она сказала: «Ты что, с ума сошел? Ты мне цитату из Толстого поправил». Я сделал это с точки зрения советской гладкописи, как в переводе.

Если еще переводишь, вдобавок, человека, который русский язык знает, это совсем плохо. Иногда все «были» приходится оставлять. Ты их только отклонением от смысла можешь компенсировать. Сказано прямо — а ты должен извернуться, и это уже не так хорошо получается, когда ты у русского автора под контролем. Я бы никогда не стал, например, прозу Набокова переводить, ни за какие деньги. Ты сам себя контролируешь, — а еще и он за тобой следит. Ты вообще тогда, выходит, дурак. Как-то я переводил две статьи Бродского, и все «были» спокойно оставил на месте. У американцев другой подход к переводу: они меньше зависят от иностранной литературы, и советской аккуратности у не заведено.

Если чувствуешь, что заело на «было», надо выкручиваться. Но на самом деле многое проходит незаметно. Во время перевода мы медленно читаем, а человек, который просто взял книгу, читает быстро. Если через две строчки опять появилось «было», ничего страшного. Со словом «это» хуже. «It», «this», «that», «the» — все приходится с его помощью переводить. Это тяжелая история, и тут каждый случай нужно решать по-своему. Можно отшагнуть в сторону того существительного, к которому это «это» относится. Или вместо «она» написать имя, а вместо «эта вещь» — «коробка». Вопрос разрешим, но на него уходят умственные усилия, расход которых того не стоит.


Виктор Голышев/www.kommersant.ru

— Русский текст часто «свисает» с английской строки, особенно в поэзии. Почему так происходит?

— У меня, например, все тексты короче. Я думаю, это от лени: мне просто трудно много говорить. С другой стороны, старые переводчики считали, что 5–10% припека — это нормально. Может, короткий тест становится менее ясным. С другой стороны, я видел переводы Трумена Капоте, в которых была масса лишних частиц, слов, уменьшительных суффиксов, — всякого мусора. «А он-то думал». Иногда приходится больше писать, но объем — вопрос не принципиальный. В английском синонимов больше: три языка сложилось в один. А у нас — всего один язык, как ни крути.

С другой стороны, мне говорили, что рок переводить нельзя, поскольку там много коротких слов, состоящих из корней. А Асар Эппель сказал, что это все ерунда: длинными словами можно переводить, и все помещается. Шлягер «А по-русски рыжик» — это его переводческая работа.

— Как у вас идет взаимодействие с книгой, когда вы ее переводите?

— При советской власти у меня было полное взаимодействие с текстами, поскольку я брал только те книги, которые меня касались. Тогда можно было навязать книгу издательству, и это многократно у меня получалось. Иногда приходилось, правда, потерпеть несколько лет. Сейчас чаще приходится работать под заказ. Не помню, когда в последний раз я навязывал кому-то книгу. У всех договоры, нужно платить авторские отчисления. Деньги теперь работают не хуже, чем советская цензура. Вот мы втроем переводили «Гарри Поттера». Что я, буду переживать из-за этого текста или чувствовать, что он мне близок? Чтобы переводить Джоан Роулинг, не надо особенно напрягать организм. Но то, что поперек души, я до сих пор не переводил. Кормака МакКарти мне раза три предлагали, и я три раза говорил, что мне это не подходит: ни его картина мира, ни взгляд на жизнь, ни способ письма. «Старикам здесь не место» написано элементарно, там нечего переводить, — но не хочется.

— Почему вы выбирали такие тяжелые вещи, как Кизи и Оруэлл?

— От мрачного взгляда на мир, естественно! Григорий Чхартишвили, который был заместителем главного редактора «Иностранной литературы», тоже меня об этом спрашивал. Я сказал — а что, Софокл или Шекспир веселые тексты писали? Вся хорошая литература довольно мрачная. Большая часть книжек — про неприятности. А комедия — это отдельный жанр.

Меня эти тексты социально касались. Почему Кизи до сих пор печатают? Видимо, он как-то соответствует эпохе. Я никогда не рассчитывал на успешность и не ждал, что книжки будут выходить большими тиражами или повторяться. В «Радуге» Кизи не хотели печатать. Мне редактор сказал: «Там негры плохо изображены». А про Оруэлла в «Худлите» говорили, что вообще ничего не нравится. Оруэлл просто на нас похож очень сильно был. И еще будет.



— Правоверность вот уже есть, пожалуйста.

— Максимальная! Такой правоверности у нас не было еще никогда. Может, только в 1920-е годы. А вот насчет новояза не знаю. Если он будет, то, конечно, за счет компьютера. Мы думали, что с появлением интернета получим свободу слова, — а получили свободу хамства. Свободу для своей злобы. Встречаются более-менее цивилизованные реплики, когда разговор касается культурных моментов, хотя и тут люди не слишком сдерживаются. А вот говорят про футбол или про политику, — это конец света. Количество жлобства с появлением компьютера обнажилось. Раньше тебя с таким хамством не напечатали бы нигде. А теперь каждый может высказаться. И кажется, что в организмах накопилось довольно много дерьма. Уважения к людям и терпимости у нас не было и нет. Откуда им взяться?

— Это уже к Достоевскому.

— У героев Достоевского постоянно присутствует сильный моральный вывих. Как сказал Рассел: «Моральная прострация его героев презренна». Нагадить — потом исправиться. Но первый делом нагадить. Достоевский — замечательный писатель, но я его читать не хочу. Лермонтов тоже меланхоличный, и у меня с ним тяжелые отношения, но, когда складно сказано, часть тоски это убивает. В «Гамлете» тоже творятся страшные дела, 11 человек убиты. Но читать его — кайф. Красота уничтожает черноту. Достоевский на меня очень сильно действует, но я этого действия не хочу. У меня внутри слишком чувствительное пространство. Я пару раз читал Достоевского — и заболевал простудой. Его вредность идет от аффекта, от вязкости, которая свойственна эпилептикам, и от быстроты письма. Достоевский едет по накатанной, как машина, как поезд.

Оруэлл, конечно, тоже вредный для организма. Когда его переводишь, там локоть некуда поставить, — так все элементарно написано. Интересное слово не подберешь — только точное подобрать можно. Это очень осложняет жизнь, при том что ты и так переводишь чернуху. Некоторые писатели дают тебе свободу в переводе, — а Оруэлл никакой свободы не дает, если речь о прозе. Я много переводил его эссе и статей: у него колоссальные ясные мозги, лишенные всякой аффектации. Оруэлл не врет, не козыряет, его никуда не несет. Он как математика — такая же честная вещь.

— Как так вышло, что вы решили перевести тот первый рассказ Сэлинджера, с которого началась ваша карьера переводчика, — «Лучший день банановой рыбы»?

— Мы учились в одном институте с Эриком Наппельбаумом, и он рассказал, что есть такой писатель — Салингер. Никто не знал, как правильно его имя произнести. Эрик дал мне книжку, мне понравилось, а он сказал: «Давай его переведем?» Мы и перевели. Я сидел дома на крыльце и над ним работал. Когда потом я его снова взял, то почти ничего не исправил. Там ведь нет никаких технических премудростей. Там надо только настроение подсечь, а оно довольно понятное. И не знаешь, почему он застрелился, и кто он такой, — а все равно рассказ все в себе содержит.

Мы перевели его быстро, а ковырялись потом недели две: правили. И моя мать еще редактировала нас после этого. Фразы, которые нам казались не очень хорошими, мы читали с еврейской интонацией: так она становится комичной, и все нелепые места видно. Впрочем, по большей части мы тогда зря это делали.


Виктор Голышев/Таруса, середина 1970-х годов

— У Оруэлла вам нужно было решать вопрос создания нового языка внутри произведения. Как вы выкручивались?

— Это единственный случай в моей жизни, когда я рационально подошел к переводу. Я обычно ничего не читаю вокруг книги, которую перевожу. Но у Оруэлла в «1984» три словаря, и у каждого свои свойства. Составные слова типа «новояз» или «миниправ» легко сказать по-русски. Но есть вещи, которые соответствуют только английскому: например, любое слово может быть и существительным, и глаголом, и прилагательным.

Пришлось придумать параллельные уродства, которые допускает русский язык. Например, вместо этого ты пишешь, что все глаголы надо сделать переходными. Мы ведь побеждаем мир и властвуем над природой! Скажем, там была фраза: «Пилот взмыл свой вертолет». Я это читал в советской прессе. Если ты любил копаться в мусоре, можно было за времена СССР накопить огромное количество маразматических комбинаций. Например, у нас самый большой самолет назвали «Антей». Мы знаем, что Антей получал силу, только когда касался матери-земли. Как его Геракл уронит — так он становится сильнее. Значит, самолет должен грохнуться! Бессмысленные слова. «Они встали на ударную вахту». Кто-то перевел это на английский: «Shock watch». «Шоковый караул». Потому что это нельзя перевести, у них нет такого понятия — «ударный».

Я уродства для Оруэлла специально не набирал. Когда я работал инженером, мне однажды принесли листочек, где было написано: «Ваша лаборатория должна встать в бригаду, сражающуюся за звание коммунистического труда». Вот это непереводимая вещь, но принцип организации у такого маразма абсолютно понятный. Я не хотел, чтобы это были советские дела: так теряется универсальность. Однажды в газете напечатали кусок романа Оруэлла, и туда пришли письма с советами, как эти жуткие слова надо переводить: например, вместо «разведчики», как там называют детей, предлагали писать «шпионеры». Но это дешевый номер. Так получается фельетон, а «1984» не фельетон. Он довольно чернушный.

«1984» — душевная книга, но тяжелая, когда ты ею год занимаешься. Эта жуть в тебя проникает. Вообще, всякая большая книга проникает в тебя, когда ты с нею работаешь. Ты становишься вроде как учеником писателя. Кизи на меня не так сильно подействовал: там много юмора, игры и хулиганства, которых нет у Оруэлла: у него если усмешка, то кривая. Но все равно идея та же самая, тоталитарная: секта эта — сумасшедший дом, и диктатор издевается надо всеми. Все то же самое, только без политики.

— Сейчас в России ссылки на действительность у Оруэлла отлично работают.

— Люди сами могут захотеть такой жизни, когда их станет слишком много. Станет тесно, жратвы и света будет не хватать. Они ведь как молекулы: в состоянии газа занимают много места, а если в твердое тело сжать — меньше. Получается кристаллическое общество. У многих есть в этом потребность. Свобода — довольно тяжелая вещь; иногда охота, чтобы за тебя что-то решили. Почему мальчишки-шпана нападают впятером на одного? От собственной неполноценности, наверное. Когда вы вместе, вроде бы вы сила.

У людей много дефектов: ощущение собственной слабости, нежелание самим за себя решать, обиды всякие, желание отомстить. Очень немногие могут понять, что они кое в чем и сами виноваты. Всегда лучше, чтобы другой был виноват. Просто берешь и переносишь свои недостатки на другого. В человеке довольно много зла, на самом деле. Недаром он почти всю Землю захватил, зверьков извел или в зоопарк посадил. Человек — довольно злое животное, на самом деле. И конкурентоспособное. Но до какой степени — не знаю. Может, оно само себе сожрет.

Помните «Войну миров» Герберта Уэллса? Там марсиане ловят людей и высасывают из них кровь. А ведь мы сами только этим и занимаемся: то шкурку снимем себе на шубу, то корову забьем конвейерным способом. В XIX веке налима хлестали, чтобы у него распухла печень, и тогда она вкусная будет. В «Войне миров» меня очень потрясало это: зачем им человеческая кровь? Кажется, жуть какая-то. А мы ведь такие же. Думаю, если бы мы были как джайнисты, которые боятся на муравья наступить, то целую планету ни за что бы не завоевали.

Источник: theoryandpractice.ru


Читайте также:

«Если переводишь попсу, нечего церемониться» (часть 1)

Зэди Смит — о работе с художественным текстом — О чем не стоит забывать, работая с первыми 20 страницами текста, стоит ли разбивать роман на главы и почему в процессе написания бывает полезно почитать Кафку и Достоевского?
  • Рейтинг: 3
  • Рейтинг
    1
comments powered by Disqus